Журнал Старого Кабана

Осенью 1912 года мне посчастливилось совершить большое круговое путешествие по некоторым русским окраинным степям и наблюдать, как в них живут и служат казаки. О пережитых чувствах и дорожных впечатлениях я позволяю себе поделиться с читателями.

I
Г. Оренбург и прилегающие к нему станицы Оренбургского казач. войска

Прежде всего, в конце августа, я побывал в родном своем Оренбурге и в ближайших к нему казачьих поселениях. За два последние года город несколько принарядился и похорошел; в нем — по городскому обыкновению — было шумно и весело. Что же касается душевного настроения станичных обитателей, перенесших голодный год, то его можно было уподобить душевному состоянию людей, выздоравливающих от тяжкой болезни: взоры их были сосредоточены и грустны, но чувствовалось, как урожайное, только что минувшее лето вливало в их существа бодрость и светлые надежды. На улицах станиц, как и прежде, было полное отсутствие древесных насаждений, но зато просторные и светлые здания школ и правлений с каланчами приятно ласкали глаз.

26-го августа на огромной площади, отделяющей Оренбург от казачьего форштадта (Оренбургского поселка), происходило торжество по случаю столетия Бородинской битвы. Здесь пришлось полюбоваться сотней бравых оренбургских казаков со знаменем, стройно маршировавшими казачатами и, наконец, казаками-артиллеристами, прогремевшими своими пушками мимо увенчанного венками бюста Императора Александра I-го. На торжестве присутствовали потомки славных участников Отечественной войны, и среди них представители упраздненного ныне Башкирского казачьего войска в своих национальных кафтанах и остроконечных шапках, обшитых серебряным позументом.

6-го сентября утром мне, по делам службы, пришлось спешно двинуться из Оренбурга по железной дороге в Туркестан для участия в дальней поездке по Семиреченской области.

За безуездным городком Илецкой Защитой в последний раз мелькнула в моих глазах фуражка с синим околышем какого-то казака, возвращавшегося на возу сена в ближнюю станицу, а затем потянулась безлюдная, унылая, ровная как скатерть степь…

II
Сырдарьинская область

На другой день поутру поезд пролетел мимо сожженных летним солнцем Мугоджарских гор, а за ними побежали пустыни Туркестана. На станции Аральское Море открылся вид на широкое водное пространство. У берега вода отливала зеленым цветом, а вдали она синела, сливаясь с темно-голубым южным небом. На берегу раскинулся большой рыбацкий поселок. В заливе раздувались паруса мелких судов, и на горизонте виднелся остов большого корабля. На станции толпилось несколько человек в фуражках с малиновым околышем. Отсутствие кокард на тулье свидетельствовало, что это уральцы-старообрядцы, которые не носят кокард из предосторожности, дабы ненароком не обзавестись «печатью антихриста» на челе. Полагая, что это ссыльные уральцы, я стал просить их передать поклон некоторым знакомым старикам. На это люди с малиновым околышем на фуражках ответили: «Мы не уходцы; ведь мы только что по доброй воле приехали сюда с Урала. Стеснительно больно у нас стало, рыбы мало, вот и приехали в Туркестан. А здесь всячески промыслы есть: жить можно».

В Казалинске — новая встреча. На перроне вокзала находилось несколько стариков из числа уходцев [Уходцы — сосланные в числе нескольких тысяч в Туркестан, за отказ дать подписку о покорности, уральские казаки. — Ред.]. Поведали они мне, что и последнее их прошение, поданное весной военному министру, осталось без последствий. «Не знаем, что и делать нам, — сказал коренастый старик с юношескими голубыми глазами. — Хотелось бы дойти как-нибудь до Царя, что он бы еще нам сказал? Тогда рассеялись бы все наши сомнения. А то начальство все говорит по-разному: одни бранят нас, другие оправдывают. Вон сначала вычитали нам, что мы, по Указу Его Императорского Величества, ссылаемся в каторжные работы и на вечное поселение. А генерал-губернатор нас помиловал! Как же это генерал-губернатор мог помиловать, если Царь сослал в каторгу?.. Что-то тут не так?!.»

Ташкентский оазис поражает путешественника своей роскошной растительностью и обилием воды. Между обширными садами и чудными виноградниками поезд примчал меня в г. Ташкент, где нужно было сделать закупки для предстоящей дальней поездки на лошадях. Тотчас за железнодорожным вокзалом бросалось в глаза прекрасное, новое здание собрания 5-го Оренбургского казачьего полка, построенное на средства покойного шефа полка эмира Бухарского. Фронтон и две башни собрания могли бы служить украшением города. К сожалению, собрание стоит за городской чертой в Казачьей слободке. Оренбургский полк в это время находился в лагере. В самом же городе квартировал Уральский казачий полк, пришедший из Самарканда на замену Оренбургского. Сильный разъезд уральцев мне довелось встретить в азиатской части Ташкента при фантастической обстановке: среди шумной пестрой толпы, в таинственном полумраке огромного покрытого тесом базара.

Спустя два дня, тройка измученных почтовых лошадей везла меня в тряской «трашпанке» [«Трашпанка» — местное название брички.] от станции Кабул-Сай по тракту на город Верный. Дорога шла той же великой бесконечной зауральской степью. Только маленький, чистенький городок Чимкент поласкал глаз пышной своей зеленью, среди которой я успел разглядеть казака в фуражке с малиновым верхом: должно, семиреченец из гвардии пробирался в родные палестины.

Вдали, параллельно дороге тянулись вершины Александровского хребта и Алатау с вечными снегами. В общем уныло, безлюдно и однообразно было кругом. По дороге встречались богатейшие села первых русских насельников Сырдарьинской области, да еще приходилось обгонять караваны длинноногих верблюдов, важно вышагивавших один за другим. Изредка мимо протрусит на верховом быке или на маленькой степной лошадке туземец или стройная, величавая киргизка в белом, как снег, убрусе на голове, скрученном наподобие короны. Ямщики-киргизы по-русски говорят плохо и везут, благодаря своей сонной натуре, преотвратительно. Знание киргизского языка в степи совершенно необходимо. С этим языком без затруднения путешественник проедет от Казани и земли Войска Донского до южных границ Индокитая и азиатских берегов Средиземного моря.

Почтовые станции переносят вас к отдаленным временам русской жизни, когда о железных дорогах еще не было помину.

12-го сентября повстречался эшелон молодых семиреченских казаков, едущих на укомплектование первоочередного полка, квартирующего на южной границе Туркестана. Казаки, чтобы ослабить действие неимоверной дорожной пыли, ехали вразброд: поодиночке и небольшими группами. Кое-где слышалась песня, некоторые весело наигрывали на балалайках. Эшелон напоминал «сунженцев, возвращающихся из удалого набега». «Четвертый месяц, от самой станицы Урджарской, еду на коне», — сказал мне самодовольно молодой хорунжий.

В городе Аулиэ-Ата надо было провести несколько часов. От нечего делать я пошел бродить по базару. Увидя молодого с рыжей бородой казака с малиновым околышем, я расспросил его о житье-бытье уральцев-уходцев, проживающих в этом чудном степном уголке. Из разговора выяснилось, что молодежь очень болеет душой о создавшемся неопределенном их положении, мечтает о выходе из него, но в то же время не смеет порвать связи со своими стариками.

Благодаря этому разговору, среди уральцев с быстротой молнии распространился слух о прибытии в Аулиэ-Ата человека, интересующихся их бытом.

Вскоре ко мне на квартиру явилось человек десять уральцев, одетых в азямы. Из них выделялись старики: Филипп Саввич Р., Евстратий Асафович К. и Феодор Максимыч Б.; это были самые «непримиримые». Филиппу Саввичу уже свыше 80 лет; на Урале у него старуха жена и взрослые дети, а он живет бобылем в Аулиэ-Ата, ища истину и не желая возвращаться на горячо любимую родину, где, по его мнению, — неправда свила гнездо. Я стал объяснять уходцам, что времена изменчивы и реформы в человеческих обществах необходимы. В качестве примера указал им, что вот в Уральском войске раньше землю не делили, а теперь, с увеличением народонаселения, стали делить; что раньше была пятнадцатилетняя служба и служили одни лишь бедные, а недавно, по необходимости и ради справедливости, введена такая же служба, как и в других казачьих войсках: отслужит казак три года, а потом живет себе дома. От всего этого население только выигрывает.

На это Филипп Саввич саркастически возразил:

— Нет, прежде больно хорошо было, а теперь с ними что хотят, то и делают, потому что они подписку дали!

Затем Филипп Савич, тряся седой головой и вперивши в меня старчески-неподвижные, но властные глаза, стал рассказывать, как нарушена была в 1874 году грамота, данная прежними Царями уральским казакам.

— Как Царю вот нельзя отступиться от своих правов, так и нам нельзя поступиться своими! — заключил решительно свою речь Филипп Саввич.

— Дедушка, — сказал я, — да где эта грамота? Ее искали в разных архивах и не нашли.

— У Царя! вот где она!.. Царь все знает! — ответил энергично и без тени сомнения Филипп Саввич. — Вот поэтому-то нам и охота узнать, что нам сам Царь скажет, — добавил упорный старец.

Только что ушла от меня эта компания, как ко мне на квартиру явились еще два казака. Это были уходцы, принадлежащие к более умеренной партии. Старший, высокого роста казак, был некогда сослан, за бегство из арестантских рот и за подачу прошения от имени уходцев, в каторжные работы, по отбытии этого наказания был приписан к мещанскому обществу г. Благовещенска, а затем, получив полную свободу, поселился в Аулиэ-Ата, чтобы вместе с товарищами пить горькую чашу изгнания. Илларион Ферапонтович Г. (так звали этого казака), однако, не пользуется особым расположением сотоварищей по несчастью за то, что не вполне разделяет их крайние взгляды, и потому еще, что, воспользовавшись данным ему в Сибири званием мещанина, он приобрел себе земельный участок и живет поэтому богаче других. Разговаривая с новыми собеседниками, я узнал, что уходцы в Аулиэ-Ата очень успешно занимаются рыболовством на степных озерах и на реке Чу, а также извозом.

— Как поедем лошадях на четырех или пяти в Ташкент, так — глядь — рублей сто и заработаем. Да еще по праздникам, знамо дело, мы не едем, останавливаемся: помним четвертую Господню заповедь, — добавил к своему рассказу Илларион Ферапонтович. — Держимся еще, слава Богу, мы старинки, и хорошо!.. А то вот у нас вблизи Аулиэ-Ата сейчас вышла какая история. У полесовщика, русского человека, киргизы увезли дочь лет шестнадцати. Наехали власти. Отыскали девицу. Спрашивают, как ее похитили. А она и отвечает: «Сама захотела и ушла, и буду с киргизами жить; кому какое дело!» Больно уж якшаются с киргизами, едят и пьют с ними из одной чашки одной ложкой, — закончил свою речь Ферапонтович.

На положение уходцев Илларион Ферапонтович смотрит здраво. По его мнению, уходцы должны забыть прошлое, а думать о настоящем, и главным образом о своих детях, и для этого необходимо просить начальство о том, чтобы для них была отведена земля и из них было бы образовано особое казачье войско.

— Служить нам с казаками Уральского войска, конечно, уж теперь не придется: они нам всеедино что чужие, — между прочим сказал Илларион Ферапонтович. — А вот другие болтают не знай что! Надеюся, что Царь признает их правыми и тех казаков, которые приняли новое положение, прогонит с Урала, а землю всю отдаст им — старому верному войску! — не без иронии добавил мой красноречивый собеседник.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что «партия Ферапонтовича» невелика и что между ней и другими уходцами идет глухая борьба, доходящая до взаимного соглядатайства и перехватывания писем.

В этом же день на базаре меня остановили два средних лет казака, причем один из них задал мне вопрос, подобный вопросу, некогда обращенному Иисусом Христом к своим ученикам, именно, он спросил меня: «За кого Вы нас принимаете?» Я ответил, что за ссыльных уральских казаков. «Что, вишь!» — сказал вопроситель своему товарищу. Эта многозначительная, короткая сцена показала, как болезненно ревниво относятся уходцы к званию «казака». Они до смерти боятся лишиться казачьего звания и опасаются, что начальство, помимо их воли, уже перечислило их в мещан.

III
Семиреченская область

По каким именно семи рекам эта область называется «Семиреченской», мне не могли объяснить местные жители. Учебники географии также об этом умалчивают. Проехав вместе с товарищем через эту обширную страну, я попытаюсь ответить на возникший вопрос. В Семиреченской области много рек и горных ручьев, но за наиболее выдающиеся реки следует признать: 1) Нарын (верховья Сырдарьи), 2) глубокую Чу, 3) полноводную Или, 4) шумную Коксу, 5) Каратал, мчащийся среди диких скал, 6) быстрый, изменчивый, поросший тальником Тентек (в переводе «Дурак») и 7) омутистый, обросший камышом Урджар. Вот эти семь рек, вероятно, дали области название «Семиреченской».

Станицы Семиреченского казачьего войска велики и богаты. Своими постройками они напоминают станицы Оренбургского войска, но с тем различием, что на их улицах тянутся аллеи высоких деревьев, да вместо казенных винных лавок видны «Питейные дома» и «Общественные склады вина». Казаки-семиреченцы не прочь пожаловаться на недостаток земли, хотя вокруг их тянутся необозримые, девственные степи. В нынешнем году в плоскостной части Семиреченской области богатый урожай, и только в некоторых станицах недород, но обитатели последних (надо правду, к их чести, сказать) не помышляют просить обычного в этих случаях «способия». «Мы и прежним жиром проживаем!» — говорят не без самодовольства они.

В город Верный мы прибыли 16-го сентября. На следующий день с раннего утра расфранченный народ, среди которого выделялись казаки — георгиевские кавалеры и атаманы с булавами, спешил в городской сад, в котором был сооружен памятник Царю-Освободителю. Солнышко ярко освещало желтеющие листья деревьев, праздничную толпу и парад войск, играло на «белках» [Ледниках.] ближайших, зубчатых гор, блестело на ризах священников. Сзади духовенства стоял наказный атаман с насекой, в орлах который сверкали, как звездочки, бриллианты. При пении «Вечная память» черная завеса, скрывавшая памятник, спала, и глазам присутствующих представился мраморный бюст Милостивого Царя. На часы у памятника стали два семиреченских казачонка. Депутации начали слагать к подножью памятника венки; учащиеся местных школ, проходя мимо бюста, бросали букетики цветов. Затем наказный атаман принял парад. Две сотни рослых сибирских казаков и казачата-семиреченцы, только что вернувшиеся с царского смотра из Петербурга, служили украшением парада. Видно было, как у казачат блестели глазенки радостью и гордым сознанием исполненной трудной задачи.

На китайской границе, за горным перевалом Алтын-Эмель (Золотое седло), среди обширных садов раскинулся г. Джаркент. Когда мы еще приближались к городу, навстречу нам попалась сотня сибирских казаков в конном строю. Перед самым городом, под кряжистыми деревьями были раскинуты палатки, в которых, невзирая на осеннее холодное время, жили казаки того же полка. На длинной улице города, обсаженной высокими пирамидальными тополями, то и дело встречались и верхом, и пешком сибирские казаки с молодецки взбитыми чубами. Оказалось, что два сибирских казачьих полка входят в состав джаркентского гарнизона, причем часть их находится в пределах Китая для конвоирования консульской почты и при наших дипломатических чиновниках.

Радушный генерал с белым крестом в петлице и в сибирской казачьей форме, начальник гарнизона, рассказал нам, как недавно приезжали к нему с визитом китайские власти. Прежде всего гости были удивлены, что вокруг Джаркента нет обычных для всякого китайского города стен. «Аа-ай, какой русский народ беспечный!» — сказали китайцы, помня, как в прошлом им самим много приходилось терпеть от внезапных нападении кочевников. На это русский генерал с достоинством ответил: «Войска гарнизона служат лучшим оплотом Джаркенту!»

Близость Китая сказывается в Джаркенте: так, крыши мусульманских мечетей строятся с приподнятыми вверх углами; местные разносчики, именуемые здесь «мошенниками», предлагают вам китайские вещи; в домах подают китайские кушания. В Джаркенте мне пришлось разочароваться в одном обстоятельстве: до сих пор я разделял убеждение многих русских людей, что самовар — изобретение русского гения; между тем оказалось, что самовары с незапамятных времен употребляются китайцами для варки кушаний.

В Джаркенте проживает диакон — ученик Войскового певческого хора в г. Новочеркасске. Он, по своей казачьей натуре, взялся за обучение казаков обоих сибирских полков казачьим песням. Земной поклон отцу диакону за то, что он не зарывает своего таланта в землю и в далеком краю служит родному казачеству.

Пришлось мне затем побывать и в маленьком степном городке, приютившемся у подошвы высоких гор, — Копале. Кругом города — голая степь. Но за вершинами гор, говорят, тянутся девственные леса, в которых водятся медведи. Несколько лет тому назад один медведь даже забежал в самый город, произведя большой переполох, однако в конце концов он был убит в одном дворе. Событие это в заброшенном Бог знает куда городке оказалось настолько значительным, что по нему считают время. «Это произошло вскоре после медведя», — говорят копальцы. Словом, Копал — медвежий угол даже и не в переносном смысле. Бок о бок с городом приютилась Копальская станица Семиреченского казачьего войска с бревенчатыми домами, по большей части облицованными потемневшим от времени и непогоды тесом. Как горожане, так и местные казаки в настоящее время охвачены наживной лихорадкой: они наперебой делают заявки на горные богатства, составляют компании, мечтают о золоте, платине, серебре и каменном угле. Дело в том, что в ближайших горах недавно были обнаружены залежи разнообразнейших металлов и минералов, а также найдены следы древних китайских рудников. Поэтому-то проезжие ямщик и почтальон, возвращающийся с пашни казак, пастух и торговец, — все пользуются всякой обстановкой, всяким случаем, чтобы взять в руки ближний камышек, и всматриваются, всматриваются с напряженным вниманием в его состав с затаенной мыслью, не укажет ли он им путь к быстрому обогащению.

Много в Семиречье еще непочатых богатств, много и свободных земель. Недаром сюда нахлынуло много бродячих людей, образовавших здесь несколько самовольнических поселений. Пословица «Вольный свет на воле стоит» служит для них оправданием их действий.

За грозным перевалом Абакумом, спускающим путника, как бы по винтовому колодцу, с гор на равнину, за огромнейшими озерами-«морями» (как их называют местные жители) Ала-кулем, Уялы и Сасык-кулем, в самом дальнем краю Семиреченской области, вблизи величавого хребта Тарбагатая и против китайского города Чугучака находится русское укрепление Бахты. Как и во всем Семиречье, служба здесь трудная, благодаря страшной удаленности от железных дорог и культурных центров. Поэтому является совершенно непонятым, почему в новом пенсионном уставе введено особое примечание, умаляющее права на пенсию служащих в Семиреченской области сравнительно со служащими в других местах Туркестанского края. В далеких Бахтах, между прочим, квартирует сотня сибирских казаков.

Ездили мы и в Чугучак, где первым долгом отправились с визитом к Императорскому Российскому консулу. Дневальный, лихой сибирский казак из взвода, состоящего при консуле, с широким поясом, изукрашенным капсюлями от патронов, — молодцовато открыл ворота при нашем приближении. Город мы осмотрели в сопровождении двух конвойных из сибирских казаков и русского аксакала [Полицейского].

Дальнейшая наша дорога потянулась почти безлюдной степью к Семипалатинску. Только две богатые станицы Семиреченского войска лежали на пути: Урджарская и Сергиопольская, а все остальное пространство было пустынно, почему приходилось ехать «бекетами». «Бекеты» (пикеты) — это маленькие почтовые станции, одиноко затерявшиеся в глухой степи. В прежнее время, когда только еще заселялось Семиречье, при каждой такой станции стоял пикет из сибирских казаков, под начальством урядника — станционного начальника. Проезжающих тогда возили служилые казаки, и почтовые лошади были казенные. Теперь станционные старосты вольнонаемные, а лошади предпринимательские; прозвание же станций «бекетами» живет в народе до сих пор. Бекеты носят киргизские имена, но, по странной игре человеческой речи, некоторые из них именуются так, как будто названия их взяты из западноевропейских языков; таковы, например, Бургонский и Баканский бекеты.

До самого Сергиополя дорога идет вдоль Тарбагатая. Станционные старосты при этом — большею частью семиреченские казаки, которые прекрасно здесь себя чувствуют, так как, обзаведясь в достаточной степени скотиной, которой привольно пастись на необозримом степном пространстве, они живут хозяйственно. Это и хорошо, потому что не «зря ума» [«Зря ума» означает «напрасно».] говорит старинная казачья пословица: «Хорош на гумне, хорош и на войне».

От Сергиополя дорога круто свернула прямо на север, так что по ночам Прикол-звезда [Прикол-звезда — Полярная звезда: благодаря ее неподвижности, казаки прозвали ее Приколом-звездой.] всегда находилась перед нашими глазами. Ровной степью ехать было славно, тем более что ночью «казачье солнышко» [«Казачье солнышко» — месяц.] прекрасно освещало путь. Но от бекета, носящего классическое название Аркадского и расположенного вблизи небольшого скалистого горного массива Аркада, небо стало хмуриться, и полился, как из сита, частый осенний дождичек, который сопровождал нас до самого Семипалатинска. Север давал о себе знать.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Того же автора:
А. И. Мякутин. Уходцы в Чарджуе

Описания населенных мест:
• Оренбургская губерния
• Сырдарьинская область
• Семиреченская область
• Семипалатинская область