Журнал Старого Кабана

I. Поездка статистиков. — Город Красноводск. — Каспийское море.

Это было в начале европейской войны. Наш небольшой статистический отряд получил задание произвести обследование хозяйства туркмен, живущих на границе бывшей Закаспийской области (теперь Туркменской ССР) и Персии.

До Красноводска мы добрались по железной дороге. Много я поездил по всем землям и городам, образующим теперь наш Советский Союз, но не встречал города более унылого, более неприспособленного для житья, чем Красноводск. Именно, — для повседневного житья.

Торговая и транспортная жизнь в нем кипит. На запад от города начинается единственная ниточка железной дороги, проходящая через весь Туркестан до Оренбурга. Пароходное же сообщение по Каспию связывает Красноводск со всей центральной Россией и Кавказом. Движутся по железной дороге непрерывные поезда с сырьем к морю, а вглубь Азии идут фабричные и заводские изделия. На станции работают громадные опреснители (в городе нет питьевой воды), движутся бесчисленные подводы и автомобили, а на далеко выдвинутых в море молах (у берега очень мелко) идет погрузка, грохочут краны и лебедки, и черные маслянистые пароходики убегают на запад в Россию. Сам же город почти ничего не производит и мало потребляет. Воды в городе нет, зелени никакой, в городском садике за решеткой погибают 3—4 чахлых кустика саксаула и гребенщика, в окрестностях начинается песчаная безлюдная пустыня и низкие холмистые горы.

Отвалили мы отсюда на старой шкуне «Каспий». Море блестело зеленоватыми пятнами разных оттенков, изредка посверкивали белые гребешки морских волн.

Каспийское море (в сущности — самое большое в мире озеро) издавна служило торговой дорогой, связывающей Персию, Индию, Бухару и Хиву с Кавказом, а через Волгу с Россией. Из далеких стран, через чужие земли, мимо полудиких племен, купцы везли негромоздкие, ценные товары (драгоценные камни, шелковые материи, слоновую кость, золото и серебро) и от них было чем поживиться. Здесь в свое время действовал знаменитый казачий атаман Стенька Разин, недаром и туркмены прибрежных и островных аулов получили племенную кличку «огурджали», т. е. воры. В наше время эти огурджали — мирные рыбаки, рабочие на промыслах и небогатые кочевники-скотоводы.

Все мы слыхали о рыбных богатствах в низовьях Волги и в Каспийском море у Астрахани, но и восточный, азиатский берег моря дает немало ежегодного улова красной рыбы (белуга, осетр, стерлядь, белорыбица) с ее вкусной икрой, а также обыкновенной, частиковой рыбы: вобла, судак, сазан, сом, сельдь. Здесь же рыбаки добывают редкость Каспийского моря — тюленей.

II. Поселок Чикишляр. — Аул Гассан-Кули. — Рыбные промыслы. — Базар. — Откровенный шпион.

После 20-часового морского плавания мы добрались до Чикишляра, куда морские суда не пристают из-за мелководья. Километрах в 4—5 от берега всех пассажиров приняли крупные парусные лодки (кулас), с небольшой качкой доставившие нас к мосткам, выдвинутым от берега на 200—300 метров.

Чикишляр — бедный небольшой поселок в 2—3 улицы, заносимые песком примыкающей к морю пустыни, без всякой растительности. Далеко выдвинуты в море небольшие рыбные промыслы. Там в громадных сараях происходит чистка, солка и упаковка рыбы. Хозяева промыслов и их рабочие — все русские. Туркмены же соседнего аула занимались на своих бударках и домбалах (двухвесельные лодки) исключительно ловом рыбы, которую и сдавали по дешевой цене на промыслах. Эксплоатация темных туркмен шла нещадная.

Типы пограничных туркмен
[Этот снимок И. И. Рылова за подписью «Туркмены (Шурахан. вол.)» был приведен в издании Переселенческого управления «Материалы по обследованию кочевого и оседлого туземного хозяйства и землепользования в Аму-Дарьинском отделе Сыр-Дарьинской области» (Ташкент, 1915); А. А. Черновский — автор одной из глав. Фотография также известна по открытке с некорректной подписью «Семейство текинцев». — rus_turk.]

Через 3 дня, на маленьких (вдвое меньше узбекских) двухколесных арбах двинулись в аул Гассан-Кули, стоящий у устья реки Атрек, на самой границе с Персией. Не больше двух часов ехали мы по пустынной дороге: с одной стороны широкие отмели и мелкие, похожие на громадные лужи, заливчики моря, с другой — солончаковая бурая пустыня, покрытая буграми движущегося песка (дюны) с изредка темнеющими пятнами низких трав. За последние годы азиатский берег Каспия сильно обмелел. Даже мелкие рыбацкие лодки не могут пристать прямо к берегу.

Наконец показался аул Гассан-Кули, сползающий к самому берегу одноэтажными и двухэтажными домиками, юртами, складами, сараями, бочками, перевернутыми лодками.

Опять странное, кажется, впечатление: что люди не живут здесь постоянно, а лишь приехали на несколько месяцев поработать, наловить и насолить рыбы и, закончив свое дело, наверное, уйдут куда-то домой, где есть и прямые улицы, и садики, и травка на улице, и какая-нибудь жизнь для себя. Здесь же все поставлено кое-как, наспех, где пришлось, домики сколочены из каких-то старых лодок, бочек, просмоленных досок, рваные трепаные юрты стоят прямо на дороге, где ни попало. Никак не разберешь, где собственно улица и что какому хозяину принадлежит. Да и никакого хозяйства тут нет. Разве — лодки да сохнущие на кольях сети.

С утра я опросил стариков-яшули (выборных) и начал подворный опрос хозяев. Выяснилось, что все гассан-кулинцы живут только рыбой, от улова которой зависит их благополучие. Скота — почти никакого, только по заморенной лошаденке или маленькому ишаку (ослу), корм для которых приходится привозить из Персии, да по 2—3 козы, — самое неприхотливое животное. Посевов, конечно, нет: кругом песок и солончак. Некоторые туркмены пробуют выгонять дыни, выкапывая для них в песке ямки глубиной до полметра, загораживая их от наноса песку и часто поливая соленой водой. Овчинка выделки не стоит: хлопот много, дынь получишь 5—10 штук, да и те неважные, водянистые. Проще съездить на лодке в соседнюю Персию и привезти хороших дынь и арбузов. Оттуда же доставляют все нужное для обихода: одежду, посуду, хлеб, чай. Даже вода здесь привозная — и продается по 3—4 коп. за ведро, а зимой даже по 10 коп.

Как-то утром пошли мы с товарищем на аульный базарчик, раскинувшийся в центре Гассан-Кули. На арбах, лотках и просто на земле разложили торговцы-туркмены и персы свой неприхотливый товар: мату (бумажная ткань), рубахи, порты и халаты, платки и кушаки, мягкие сапоги (ичиги) и кожаные калоши, дыни, хлеб (кавказский чурек), кислое молоко и катышки сухого сыра (катык).

Какой-то юркий человек упорно сопровождал нас и, покрикивая на торговцев, подавал нам при покупках различные советы. На нем была рваная, наполовину туркменская — наполовину персидская одежда. На мой вопрос, кто он такой, оборванец со спокойной угодливостью ответил: «Я — шпион!»

Пораженный его откровенностью и таким неожиданным определением профессии, я помолчал и потом нерешительно спросил, за кем же и с какой целью он шпионит. Увидя, что им интересуются, оборванец приосанился и охотно пустился в рассказы о себе.

— Меня тут все знают. И не только рыбаки в Гассан-Кули и Чикишляре, но и иомуды по Атреку, и пограничники, и даже персы в аулах. Ну, в больших аулах или у железной дороги я хожу спокойно, а если — в степь, в пески, то поглядывать надо! Скоро-скоро «кончал базар» будет! Я — шпион по контрабанде. Когда из-за границы персы и иомуды тайно ведут верблюжьи караваны с чаем, шелком, анашой (опиум), то об этом по обе стороны границы всегда кое-кто знает. Контрабандистам нужно вперед узнать, как дела идут на пограничных и таможенных постах, надо сделать остановку, кормить, а иногда сменить верблюда, самим есть и пить, надо кружным путей пройти в Ахал-Теке (Асхабад) или в Мерв, а то и прямо через пустыню Кизил-Кумы в Хиву. Много людей знает, что караван идет. Тому сунешь туман-два (персидская монета), того угостишь кок-чаем, глядишь, — всегда что-нибудь узнаешь. А узнал — беги на пост к пограничникам. Если контрабанду задержат, шпиону полагается от 2 до 5 процентов всей стоимости товара. Ай-яй, хорошие деньги бывают!

— Ну, а опасно? Если контрабандисты поймают?

— Да, было дело со мной. В третьем годе взяли они меня на кардонной дороге. Еще хорошо не убили, потому что только подозрение имели, завезли меня в ущелье, взрезали обе пятки, насыпали туда мелко нарезанного конского волоса, зашили да и пустили опять на дорогу: иди куда хочешь! Пограничники к вечеру подобрали, в больнице вылежал 3 месяца в Кара-Кала. А брата вот весной поймали, так сняли всю одежду, связали руки и ноги, да до головы и зарыли в песок, верстах в 3 от дороги. Кричи не кричи! Так и кончился! Уж на третий день туркмены нашли шакальи объедки. Да, бывает! Зато хорошие деньги можно заработать.

III. По реке Атреку. — Аул прокаженных. — Жизнь пограничников. — Охота на тигров и кабанов. — Иомудские племена.

На другой день мы вчетвером выехали верхом вверх по пограничной реке Атреку, где сидит несколько иомудских аулов.

Во всей нижней части течения реки, километров на 100 от моря, вода в Атреке и в береговых колодцах горько-соленая, а в отдельных рукавах-болотцах загнившая, отчего среди населения очень распространены желудочные болезни. Нам пришлось взять с собою 6 ведерных боченков привозной персидской воды. С нами же отправился джигит Клыч, командированный гассан-кулинским старшиной как проводник.

Солнце пекло почти невыносимо. Надо было держать закрытыми темя и затылок, а потому к фуражкам мы прикрепляли сзади небольшой кусок полотна, свисающий на плечи. Туркмены, да и другие народы Туркестана, круглый год носят высокие меховые шапки, превосходно защищающие от жары. На улицах городов и кишлаков часто можно видеть даже рабочих лошадей с грубой соломенной шляпой на голове.

Вторая мера, так сказать, отрицательная, и ей научил меня мой верный спутник — переводчик Махмуд. Все путешественники берут с собой в дорогу фляги, плетенки, термосы с водой. Никогда не следут в дороге на солнцепеке пить холодную воду, которая лишь на мгновенье освежит рот, зато позднее возбудит более сильную жажду. Приедешь на стоянку, укроешься в тень — пей сколько хочешь, да и то лучше всего горячий горьковатый кок-чай, превосходно утоляющий жажду. Недаром и узбеки, и туркмены, и киргизы весь день по возможности пьют чай. Веками и миллионами людей выработанная привычка.

Недалеко от Гассан-Кули у самой дороги я увидел небольшую группу из 4—5 построек из барочного и лодочного теса, каких-то ящиков и плетней. Все это очень напоминало курятник. В одном крохотном окошке виднелась большая дыня, а в другом — странное белое лицо, без губ, с обнаженными челюстями. Непосредственно у обочины дороги стоял широкий плоский ящик и ветхая корзина.

— Махау! — пояснил джигит Клыч. — Здесь живут прокаженные. Живут подаянием. Для этого у дороги и выставлены ящик и корзина.

Я бросил в ящик какую-то монету.

— Ну а прокаженные никуда не выходят из своего махау? И родственники не посещают их здесь?

— Как не ходить! — спокойно отвечал Клыч. — Подаяний от проезжих мало, вот они и толкутся где-нибудь в сторонке у базарчиков, собирают в деревянные чашки милостыню, сдачу дают из той же чашки, покупают в лавчонках хлеб, чай, дыни. Да и родня сюда ходит — жалко своих близких. Принесут им в чашках поесть, а через день-два обратно забирают посуду.

— И часто здесь в аулах встречается эта зараза?

— Да, бывает! Все от аллаха! Его святая воля! Случаются и браки между прокаженными, рождаются у них дети. Ну, эти — обреченные. Маленькое дитя на вид здорово, а годам к 10—15 болезнь уж скажется!

Шагах в 30—40 от дороги стая громадных грифов (степных орлов с голой шеей) терзала труп павшего осла. Хищники не обращали внимания на нашу проезжающую группу и лишь иногда, ссорясь друг с другом из-за лакомых кусков, взлетали, широко расставляя огромные крылья.

Река Атрек

Уже к вечеру мы приехали на пограничный пост Кара-Дейш, расположенный на высоком песчаном бугре, над крутым обрывом реки, густо поросшей камышом. Еще издали маячила деревянная наблюдательская вышка, где посменно дежурили пограничники. Самый пост состоял из жилого домика-казармы с террасой, 2—3 сараев и конюшен. Под навесом террасы висел колокол для тревоги и сидел караульный. Винтовка лежала рядом на скамье, а полуодетый пограничник безмятежно чинил подметку своего сапога.

Нашему приезду обрадовались. Удостоверившись по документам в нашей личности, пограничники захлопотали с чаепитием и ужином. Угощали кабаном, которого застрелили накануне в тугаях Атрека. Многие из солдат по несколько лет не видали русских, кроме своих военных, и с удовольствием слушали наши рассказы о столице, о поездке по Волге, о русской деревне, где мы недавно работали по статистике.

Жизнь их — трудная, — рассказывали пограничники. Время проходит в дозорных объездах от поста до поста (километров по 25—30), в борьбе с контрабандистами и в охоте. Не так часто, но встречались и с тигром (джолбарс). Шкура одного лежала у пограничника на нарах. Чаще всего охотятся на кабанов, которых очень много в камышевых зарослях. Охота — опасная. Если не убьешь сразу, рассвирепевший кабан смело бросается на охотника и клыками нижней челюсти ударяет в живот, стараясь разорвать кишки. Раны почти всегда смертельны. Поэтому пограничники никогда не охотятся в одиночку. Иомуды же, которые не едят кабанятины («чушка́» — поганая свинья), часто гибнут на охоте из-за неисправности оружия.

Особенно жаловались на непереносную жару летом и на комаров со всякой мошкарой.

— Только и отдохнешь от них на наблюдательской вышке, куда комар не может подняться, да при поездках верхом, когда лицо обдувает ветерок. Донимают еще термиты, насекомые вроде муравьев. Они точат изнутри деревья, балки и доски построек, разрушая в год-два новые здания.

Мне показали столб навеса, снаружи вполне здоровый, но когда в него ткнули рукояткой нагайки, палка вошла в столб, как в тесто. Термиты уничтожают и домашние вещи, мебель, сундуки, платье и белье. Борьбы с ними не ведется никакой.

Стычки с контрабандистами случаются часто. Ночная перестрелка из засады иногда кончается убийством с той или иной стороны.

После ужина и чая появилась русская гармошка и гитара и мы хором спели несколько песен о Волге и о русской дубинушке. Мне подарили громадные кабаньи клыки и шкурку серебристого лисенка. На другой день я сфотографировал своих новых товарищей-пограничников в полном вооружении и обещал, если снимок будет хорош, прислать им карточки на память.

IV. Ак-атабайцы, их быт и хозяйство. — Иомудская свадьба. — Песчаная буря.

На другой день еще до рассвета выехали дальше вверх по Атреку. Река широко раскидывалась отдельными узкими рукавами, образуя песчаные островки и мелкие озерки красноватой, ржавой воды, окруженные густой стеной камыша. Песчаная пустыня надвигается на реку с севера, пограничная же дорога ведет по ближайшему прямому направлению, неоднократно пересекая протоки мелкой реки.

Солнце жарило вовсю. Остановиться в тени было негде.

К вечеру дышать стало уже легче, но зато появились другие мучения. Туча комаров и всякой мошкары облепила нас и лошадей. Защититься от них при тихой езде (лошади устали) было нечем. Уже в сумерки мы завидели вдали огоньки костров и вскоре, встреченные лаем полудиких собак, подъехали к аулу иомудов. Аул стоял на невысокой песчаной гряде, внизу — камышевое болотце разлива Атрека.

Ак-атабаевский «аршин» (старшина), напоив нас приятным с устатку кисленьким напитком из верблюжьего молока (чал), распорядился немедленно освободить несколько просторных юрт для помещения и работы нашего отряда. Женщины потащили из юрт лишние кошмы и ковры, ватные одеяла и подушки, сундуки, сумки с разной домашней мелочью, кувшины, бурдюки и посуду.

Туркменские кибитки
[Еще один снимок И. И. Рылова из того же издания Переселенческого управления. Подпись: «Туркменские женщины ткут палас (Шурахан. вол.)». — rus_turk.]

У туркмен нет яркости в одежде, как у горожан-узбеков, щеголяющих в халатах всех цветов радуги. Туркмен строен, строг, весь как-то подобран и до старости сохраняет прямую фигуру, узкую талию и уверенную плавность движений. На тысячи опрошенных мною по Туркменистану взрослых, я вспоминаю лишь двоих ожиревших стариков. Стройность туркмена подчеркивают высокая черная баранья шапка и однотонный или темно-красный, или серый халат, подпоясанный кушаком. Украшенные серебром (монеты, подвески, налобники) женщины туркменские ходят с открытым лицом, лишь закрывая рот подвязанным платком или просто-напросто, при встрече с посторонними, — рукавом халата.

Под жалобно-ребячий вой шакалов, воровски подходящих ночью к самому аулу, и неугомонное нытье комаров, мы залезли под сплошной кисейный полог (масахана) и растянулись на своих походных кроватях.

На другое утро перед началом работы мы увидели иомудский свадебный поезд. На спине большого белого одногорбого верблюда (нар-тюе) укреплена легкая палатка, покрытая коврами и вышитой материей. Внутри палатки сидела невеста, поглядывая из-за полога черными глазками. Верблюда вел в поводу дядя невесты. Кругом гарцовали конные родственники, изредка стреляя из берданок. Весь поезд направлялся к аулу жениха.

Неожиданно нам пришлось застрять в этом ауле. С утра поднялся невероятный вихрь, тучи песка обрушились на аул, проникая в юрты, покрывая толстым слоем все вещи. Работать оказалось невозможно: стряхнешь бумагу, а через минуту-две опять нельзя писать. Открытые чашки с чаем быстро наполнялись песком. Ветер дул до самого вечера, когда появились очередные мучители — комары.

Все же мы решили к вечеру выехать в задуманную интересную поездку к развалинам древнего города.

V. Поездка в пустыню. — Рассказы старого иомуда. — Украденные жены. — Бегство персидского шаха. — Степной крокодил. — Развалины древнего города.

Выехали мы на горячих иноходцах (джурга) часов в 8 вечера и вскоре, на одном из бугров, мы переезжали так называемое черепашье кладбище: сотни щитов крупных и мелких черепах валялись тут. Поразила ли их какая-либо болезнь или, как утверждают туркмены, черепахи сползаются умирать в определенное место, — не знаю.

Шел месячный пост — ураза, и туркмены сидели у костров, ожидая, когда взойдет луна и закипит просяная похлебка. Нашего приезда не ждали, и еще завидя нас издали, с песчаного бугра скатился сторожевой туркмен на верблюде и понесся а аул предупредить о каких-то проезжих. Старик-яшули, рваный и стройный, встретил нас по-восточному важно и приветливо. Пригласили к дастархану (угощение). Напившись зеленого чая (кок-чай), мы растянулись на черной кошме немного вздремнуть, и лишь джигит Дурды-Сагат занялся оживленной беседой с родичами.

Было 2 часа ночи. Надо ехать дальше. Молодой серп луны уже прошел половину небесного пути и над головой сверкали крупные звезды. Отдохнувши, ехали бодро в утренние часы. До старинного города было уже недалеко, но трудно двигаться лошадям и людям. Солнце поднималось к зениту и сухой горячий ветер из пустыни бил в лицо и глаза раскаленным мелким песком. Остановившись в одном встречном ауле, забравшись в юрту, мы лежа попивали кок-чай, слушая неторопливые рассказы хозяина-иомуда.

— Персы — трусы, сидят у своего хлева и амбара. Иомуд — вольный человек, сегодня здесь, завтра — ищи его в пустыне. И лошади у нас — ветер, и ружья есть, а главное — иомуд зорок, как степной орел, и ничего не боится, будь тут хоть 100 человек. Ты посмотри на наших женщин, на взрослых женщин-матерей. Почти все — персиянки. Бывало, еще совсем недавно, соберутся наши, коней 10—20, и едут прямо на юг. Спускаемся с горки к пригюргенским аулам, издали видно, как персы верхом и бегом удирают в горы и за реку, а их женщины связывают в узлы добро и хлопочут, чтобы вовремя собраться. Мы — в аул, а уж там все готово. Знают бабы, зачем мы пожаловали. Айда на коней и обратно домой! Даже стычки редко бывали. Совсем трус персиянин!

— Да ведь это, Яран, разбой, грабеж!

— Зачем грабеж, мы не разбойники! «Аламан» называется. Вольный набег, сила на силу идет. Давай померяемся! Пусть они за нашими женщинами и за нашим добром сюда придут, встретим: аламан будет! Только никогда этого не бывало!

— А то, вот тоже, помнишь, персидский шах удирал из Тегерана в Россию. Персидский народ хотел его в Тегеране резать. В охране у шаха служило человек 20—30 наших иомудов, Ускакал он с ними до Гюргена и повернул к берегу моря, где ожидал парохода от русского ак-паши. Русский царь обещал спасти персидского царя. Персы догнали беглецов, окружили, и тут бы шаху конец пришел, да два охранника-иомуда прискакали к нам за помощью. Собралось нас 200 коней и разогнали всех персов, а их было тысяч более пяти. Ну, тут скоро и пароход подоспел, увез персидского царя в Россию.

— За что же вы, Яран, так полюбили шаха? Ведь недаром персы выгнали его, значит, хорош был.

— Мы его и не сажали на трон обратно. А помочь бежать — отчего не помочь! Ты думаешь, из Тегерана он пустой ушел? Много-много добра увез. Поделился и с нами своей казной.

Во время разговора в дверях показался наш Махмуд.

— Хотите посмотреть здешнего крокодила? Ребята поймали.

Вышли из юрты. Группа туркмен расступилась и мы увидели 2 мальчишек, держащих за веревки в разные концы, за голову и за хвост, привязанное чудовище. Это была огромная ящерица серо-бурого цвета, со щитками на спине. Она яростно разевала узкую зубастую пасть и била хвостом в обе стороны. Степной варран, или, как зовут его туркмены, эчкимер (буквально: сосущий коз) смело нападает на мелкий скот и даже, обозлившись, кидается на человека. При поимке, ребята сильно изранили его, и он вскоре издох. По моему обмеру, длина этого чудовища оказалась 138 сантиметров (без вершка два аршина).

Действительно, настоящий крокодил!

Варран

Опять поближе к вечеру мы сели на коней и вместе с Яраном добрались наконец до развалин большого города. По преданию и по мусульманским книгам, город Мешхед-и-Мессриян был основан в XII столетии нашего летоисчисления, жители его занимались земледелием и торговлей с окрестными народами. Сюда проведены были большие каналы из реки Атрека, орошавшие поля и сады города и многочисленных селений. Около 400 лет существовал этот город, пока не был разрушен пришедшей из центра Азии ордой диких калмыков, разграбивших сокровища, перебивших всех без остатка жителей и уничтоживших отводы атрекской воды.

Остатки высокой зубчатой стены с круглыми башнями, мечетей, дворцов и домов, занимающих площадь не менее 4—5 квадратных километров, громадные ветвящиеся ябы с присыпанными валами, — все говорило о могучем и большом городе, жившем в далекие времена яркой жизнью. За 300 лет пустыня почти полностью поглотила все ее следы. Кое-где сохранилась на развалинах больших зданий старинная глазурь облицовки. Я взял на память кусок голубого кирпича.

Мы походили по стенам, забирались на башни. При нашем появлении разбегались цветные и серые ящерицы, бойко взбиравшиеся на отвесные глиняные стены. В громадной, почти целиком сохранившейся пристройке к мечети, мы поймали несколько больших фаланг (длинноногий мохнатый ядовитый паук), скорпионов и спугнули целую стаю крупных летучих мышей, долго с писком носившихся около, привлекаемых нашей белой одеждой. Во дворе я поднял несколько длинных пестрых игл дикобраза. Где-то во дворе мечети при нашем приближении юркнули в щель гревшиеся на солнце змеи.

Яран поймал все же одну из них, придавив головку камчой (нагайкой) к земле, и раздробил ей каблуком голову и спину.

— А может быть, это степной удав, не ядовитый? — спросил я Ярана.

— Кто их знает! У нас, туркмен, такой закон: увидишь змею — слезай с лошади и убей. Святое дело!

А. Черновский

Того же автора:
Восстание туркестанских сапер 1912 г.

Описания населенных мест (Закаспийская область):
https://rus-turk.livejournal.com/544343.html