. Восток и Запад // Вокруг света: журнал путешествий, открытий, изобретений, приключений. 1928. № 26.
1
Баранову было двадцать два года. Это прекрасный возраст. Вещи имеют точный и легкий вес, сложнейшие вопросы решаются самым простым образом и самые простые события легко приобретают прелесть запутанности. Жизнь великолепна и не омрачена тенями от гигантских фигур бытовых писателей.
Баранов был дипкурьером — есть ли более превосходная служба в двадцать два года? Громадные расстояния, романтика иностранных виз и заряженного револьвера, а главное — сознание своего огромного значения. Другое сознание — невыносимого однообразия железнодорожного купэ и вредного влияния случайных буфетов на пищеварение — приходит только после нескольких сот тысяч покрытых километров.
Назначение прошло в одну неделю и ему сразу предложили поездку в Афганистан. Было чему позавидовать: Афганистан — ворота Индии! Тысяча с лишком километров верхом, пустыни и горы, через которые он повезет свою почту.
Как великолепно звучат термины: легкая почта и тяжелая почта, в них есть тяжесть ответственности и легкость стремительной быстроты. Для того, чтобы не выглядеть именинником, Баранов, сидя и трамвае семнадцатого маршрута и направляясь в наркоминдел, старательно изучал «Известия».
Это был двадцать третий год, такой же стремительный и переполненный романтикой, как и все прочие до и после рождения Христова.
В этот день «Известия» писали о ноте Керзона, — заголовки крупным шрифтом и плотными словами.
«Значит, почта будет серьезная, — подумал Баранов, — а Керзонам свойственно любопытство. Они не останавливаются ни перед чем… осторожность и выдержка… » — и вдруг заметил, что говорит вслух.
От этого стало неловко, а когда посмотрел через газету, стало еще хуже. Напротив, коленями к его коленям, сидел молодой человек в сером английском пальто и серой фетровой шляпе. В руках чемоданчик желтой кожи, а лицо чисто выбритое и чисто английское.
Баранов сразу встал и пошел к выходу. Скомкал в кармане газету и стоял две остановки у выходных дверей.
У Кузнецкого Моста он выскочил. Старался не торопиться, прошел вдоль фасада большого серого дома, вошел в подъезд, и уже за стеклянной дверью обернулся.
По панели проходил тот самый молодой и серый англичанин. Проходя, он заглянул в подъезд, и Баранов от неожиданности сразу вскочил на первые три ступеньки.
2
Получив револьвер системы Наган за номером 98.087 с четырнадцатью патронами, Баранов расписался, но вспомнил лорда Керзона и сказал:
— Пожалуй, патронов надо больше.
Человек за столом улыбнулся. Он уже забыл, когда ему было двадцать два года, и от продолжительного обращения с оружием потерял всякое к нему уважение.
— Дорогой товарищ, — сказал он — патроны выдаются не на предмет кѵропаток, которых много на Кандагарской дороге, а на тот крайний случай, которого никогда не бывает.
Он расплющил в пепельнице докуренную папиросу и продолжал:
— Пистолеты — это, если хотите, украшение, присвоенное должности. Они тяжелые и неудобные, однако в решительный момент они незаменимы. Например, когда надо разговаривать с железнодорожным начальством или пререкаться с заведующим гостиницей. Тогда надо незаметным движением выдвинуть кобур вперед и сделать серьезное лицо…
Я согласен с Барановым, что эта лекция была по меньшей мере неприятна, особенно в присутствии Костикова, назначенного к Баранову сопровождающим. Но улыбка пожилого человека вдвое ценна, а потому не следовало огорчаться словами немолодого лектора.
— Товарищ Костиков, — сказал в коридоре Баранов. Он хотел сказать про англичанина в сером пальто, но после лекции о значении револьверов не смог. — Поезд в половине шестого, — сказал он, — почту принимаем в четыре. Пока до свидания.
3
В два часа дня чемодан был уложен. Хозяйка обещала подать самовар и на подоконнике были разложены хлеб и колбаса.
Первоначально подоконники не были изобретены для еды, но молодость часто пренебрегает установленным порядком вещей, а еда, соединенная с возможностью осматривать улицу, вдвойне приятна. На этом самом принципе построены парижские кафе на тротуарах.
По ту сторону переулка шла девушка. В руке она держала белый конверт и попеременно смотрела на него и на номера домов. Остановилась, осмотрела пустой переулок и скользнула в подворотню.
«Наверное, хорошенькая и, наверное, на свидание», — вздохнул Баранов, но так и остался, не выдохнув воздуха.
Из той же подворотни, застегивая пальто, вышел серый англичанин.
«Конспиративная передача письма», — сразу определил Баранов, и мысль вызвала немедленное действие.
Он вскочил, застегнул пояс с револьвером и поверх него пальто, отменил самовар, велел моему брату Мике отнести чемодан в шестой подъезд наркоминдела и скрылся.
На углу Никитской мелькнуло знакомое пальто. Бегом до угла, а дальше осторожно, держа свое пальто на двадцать шагов впереди, — так оба дошли до Театральной площади.
Тактика Баранова мне понятна: обнаруженный враг не опасен, — надо было узнать, куда шел англичанин.
Пробиваясь против течения толпы, Баранов сблизился и увидел, как к англичанину подошел посыльный.
— …Дальше Ташкента международного нет, — почтительно говорил посыльный, принимая вынутые из желтого бумажника кредитки.
Англичанин резко повернулся и в прорыве толпы вдруг столкнулся липом к лицу с Барановым.
Серое лицо вздрогнуло, глаза засветились подозрительным светом. Баранов с равнодушным лицом, но сжатыми в кармане кулаками прошел мимо. Они разошлись.
«Следил за мной в трамвае — раз. Письмо в подворотне — два. Едет через Ташкент. Ловко». Баранов шел, тихо посвистывая, и вышел на Лубянскую площадь.
4
Газовый фонарь был перекрыт черной перепонкой. В темноте быстро постукивали колеса и мягко скрипела какая-то стенка.
— В Ташкенте купим седла, — говорил снизу Костиков. Он говорил о неудобстве вьючных седел, о пользе покупки коней в Герате, о том, как сипаи воруют корм, и о многих других приятных вещах.
Чемодан с почтой был над головой, а под головой, под подушкой лежал револьвер, — это было тоже приятно.
Баранов лежал на верхней койке и думал о том, можно ли рассказать Костикову про англичанина.
Вдвоем, конечно, легче, но Костиков иронически улыбался во время лекции о револьверах. А когда Костиков улыбался, его губы сжимались и над губами опускался кончик носа. Люди с подвижным носом склонны к иронии.
Нет, нельзя. На этом Баранов уснул.
Утром с мылом и полотенцем Баранов шел по коридору. Навстречу ему без серого пальто и даже без пиджака шел англичанин.
Баранов не удивился, англичанин тоже ничего не показал своим бритым лицом. Проходя, Баранов не удержался, зацепил его локтем и любезно извинился.
«Хорошо, Керзон, поиграем. Держись за воздух», — весело думал он и весело растирал лоб и щеки холодной мыльной водой.
5
На Аральском море покупали рыбу.
За окнами бежала длинная степь, а по степи длинным шагом шли верблюды. На верблюдах были высокие рваные вьюки. Это было прекрасно.
— Разрешите попросить огня, — неожиданно обратился к Баранову англичанин.
— Сию минуту, — Баранов протянул горящую спичку и не удержался от улыбки: «Керзон тоже отличный попался, жаль только, что глупый. Ведь пять минут тому назад сам вертел в руках серебряную спичечницу. Подбрасывал большим пальцем и на лету ловил…»
— Благодарствуйте, — поклонился Керзон.
— Не стоит, — любезно ответил Баранов и про себя добавил: «Молодец, какое русское слово откопал. Только ты забываешь, лорд, что слишком правильная речь обличает иностранца».
— Далеко едете? — учтиво спросил лорд.
— Отсюда не видно, — не менее учтиво ответил Баранов.
Англичанин поговорил о погоде, а потом опять вернулся к делу:
— В командировку едете или как?
— Нет, по семейному делу. Тетушка у меня слабая здоровьем, так вот к ней, — с той же учтивой улыбкой произнес Баранов и внимательно посмотрел на англичанина, чтобы увидеть, как этот ответ ему понравился.
Англичанин соболезнующе покачал головой и ушел.
6
За Ташкентом сели в жесткий вагон. В мягком слишком пыльно и, говорят, слишком много клопов.
Эта желтая страна, эти глиняные стены, арабские иероглифы на песчаного цвета трамваях, летучая пыль, кисло-сладкие гранаты, свирепые клопы, которые, чтобы спутать информацию, появляются полыми батальонами и в жестких вагонах, пестрые халаты, выжженные солнцем сухие лица, сожженные виноградники и сухие арыки — это Восток.
«Запад есть Запад и Восток — Восток
И с места они не сойдут…» — |
неожиданно для Костикова процитировал Киплинга Баранов.
— Видишь ли, старина, — продолжал он прозой, — англичане здесь чужие, они его не понимают и никогда его не удержат, а мы отсюда, мы понимаем…
От таких мыслей Баранову делалось весело, он чувствовал себя уверенным в победе и жалел только о том, что потерял своего Керзона.
Керзона Баранов потерял в Ташкенте. Тот пересел с поезда на поезд и уехал в Мерв. При этом он был одет в легкий верховой костюм и гетры. Через плечо у него висел желтый термос на черном ремне.
Это, совершенно неприличное для англичанина, несоответствие цветов сделало Керзона еще дороже сердцу Баранова. В нем было что-то человеческое.
Поэтому было жаль задерживаться на три дня в Ташкенте, — таково было приказание начальства.
Приходилось утешаться надеждой на встречу в Мерве или дальше. Встретиться хотелось. Хотелось попробовать силы.
7
На ковре у полковника, коменданта Чилдухтарана, стоял чайник. Он был синий с красными цветами.
Зеленый чай был слишком сладок и слишком горяч, пить его приходилось мелкими глотками. Пить было трудно — с ложечки нельзя, она вся была в мелких дырках, а горячая чашка была без ручки.
Уже было объяснено происхождение имени Чилдухтарана, — оно имело отношение к чьим-то сорока дочерям. Уже было сказано все приятное и вежливое, поэтому теперь все хранили молчание.
Полковник, толстый и медный, в линялом синем мундире и тонких, почти прозрачных штанах, сидел на корточках, полузакрыв глаза.
— Полковник очень сожалеет, — вдруг сказал переводчик, — у него нет верховых лошадей. Он хочет думать, что вы хорошо доедете до Герата на ябу — это вьючные лошади. Здесь очень близко.
— Эх, седел не купили в Ташкенте, — укоризненно вздохнул Костиков, но Баранов только пожал плечами.
— Русский мушир вчера поехал в Герат, — равномерным голосом продолжал переводчик. — Он тоже поехал на ябу. Он хороший наездник и очень большой мушир. Он дал полковнику бутылку.
Из рук в руки по ковру передается термос. Он желтый и на черном ремне.
При виде его Баранов улыбнулся.
— Спроси у полковник-саиба, откуда этот русский мушир приехал, — сказал он.
— Полковник говорит, что русский мушир приехал из Тахтабазара и что это очень хорошая бутылка. В ней чай остается горячим, пока его не выпьешь. Полковник еще говорит, что он больной. Даже чай из этой бутылки не согревает его, когда ему холодно. Он спрашивает, нет ли у вас хины.
— Хины? Костиков, она хранится у вас, достаньте, пожалуйста.
8
Шесть часов караван идет без остановки.
На вьючном седле навязана подушка и на ней одеяло. Это очень высоко и неустойчиво, — особенно без стремян. Вместо уздечки недоуздок, вместо повода цепь с железным приколышем.
Конь подозрительный, он фыркает без всякой причины и от времени до времени пробует укусить ближайшую вьючную. Черт его этой цепью удержит, если он развеселится.
О ногах лучше не думать, тогда не слышно, как они болят. Лучше думать о Керзоне. В Кушке он не был, значит, избегал кушкинскую погранохрану. Но в Тахтабазаре тоже есть пост, как же он проскочил? А главное, что он делает сейчас? Будет ли нападение?
Но голова, так же, как и ноги, наливается оловом и неспособна отвечать на задаваемые ей вопросы. Баранов ерзает в седле, чтобы хоть немного переменить положение, но это не помогает.
Дорога идет вправо, все выше и выше и все темнее,— уже вечер.
Впереди поет каракеш, уже давно поет и, вероятно, не скоро кончит. Качается в темноте длинная песня, и темнота тоже качается. А ног уже не слышно, только в коленях, медленно пульсируя, поворачиваются клинья. Скоро ли конец?
Из темноты встает черная масса, кажется, Хаджи-Мелал, — значит, доехали.
Но черная масса оказывается каменной грядой. Поворот налево, потом опять направо.
Гудит в голове кровь, и в глазах темнота, только по самой земле прыгает змейками огонь. Выскочит впереди, закрутится под ногами и исчезнет позади. Неужели галлюцинация?
— Костиков, что за искры такие?
— Моя махорка, — слышно откуда-то издалека.
Теперь близко: вон впереди костер. Но это не костер, а восход огромной темно-красной звезды.
— Хорошо, звезда, — соглашается Баранов, — но скоро ли конец?
Теперь совсем темно.
— Который час?.. Вечность… нет, это не я сказал, — вспоминает Баранов, — это Батюшков…
Совсем темно, и каракеш замолчал. Только камни, щелкая, прыгают под откос, и где-то близко ревет река.
— Как примус, — смутно думает Баранов и видит вплотную рядом с собой сипая. Сипай говорит что-то непонятное.
— Уходи, — отвечает Баранов. Он не способен слушать непонятные слова, ему необходимо услышать русскую речь, и он кричит: — Костиков, сколько верст осталось?
Но Костиков не отвечает. Может быть, не слышит.
Сипай опять говорит, теперь настойчивей.
— Завезли черти, — мелькает в голове, и горлу делается сухо. — Ведь больше пятидесяти верст едем, а до Хаджи-Мелала тридцать семь… Что ему нужно?.. Здесь нечисто… не Керзон ли?.. надо подумать, а для этого необходимо вытянуть ноги…
Но подушка съехала на бок или, может быть, конь оступился. Баранов чувствует, что сипай держит его под руку и они стоят на земле. Левая рука тянется расстегнуть кобур, но она слишком долго держала цепь и теперь не разгибается. Да и ног нет, все равно без сипая нельзя стоять.
«Пока не двигаться, не сопротивляться, собрать силы, а там посмотрим… что посмотрим?» — думает Баранов из последних сил и чувствует, как сипай берет его за ногу и тянет ее вверх. Это настолько нелепо, что он даже не пытается сопротивляться. Потом две руки с силой поднимают его за пояс и куда-то его толкают.
— Молодец, — кричит Баранов, — он посадил меня на своего коня, а я его чуть не пристрелил.
— Кого? — отозвался Костиков.
— Никого, — спокойно лжет Баранов, — я с вечера на сипайском коне. Тут удобно, и я задремал.
— Смотрите осторожнее, сейчас пойдем вброд, — говорит Костиков.
Действительно, конь тяжело хлюпает копытами и вдруг проваливается. Ногам холодно, — значит, сапоги в воде, но ее не видно, слышно только, как она ревет и громко катит камни по дну.
Теперь наверх. Подковы звякают — река кончилась. Приятно ехать наверх, и седло приятное.
— Хаджи-Мелал, — говорит рядом сипай. Он наклонился и показывает рукой вперед.
Впереди между звездами две черные башни.
9
Один из героев Мезфильда говорит, что романтика подобна горизонту: ее видишь только впереди и позади себя. Когда переживаешь ее, она незаметна.
Романтику ночи у Хаджи-Мелала Баранов смог бы ощутить только когда у него перестали бы болеть колени.
Но колени еще не разгибались, впереди были ворота Гератского консульства, позади тень Керзона, и думать было некогда.
Часовой взял на караул. Вьючные прошли в ворота, за вьючными всадники. Справа двухэтажный дом: глина и синее резное дерево, а на доме свой красный флаг.
— Хорошо, — вздохнул Баранов, — хорошо живут.
По саду рысцой бежал слуга.
— Мамад, — крикнул Костиков и показал рукой на Баранова.
Слуга понял, подбежал и взял коня под уздцы.
— Драстуйте, — вежливо произнес Мамад и широко улыбнулся.
— Славное у него лицо, и одет чисто, — думал Баранов, идя за Мамадом по винтовой лестнице. Потом прошли по галерее, перед дверью Мамад посторонился и сказал:
— Консул-саиб тут.
За длинным обеденным столом сидело два человека за шахматами. Одни из них отозвался: «В чем дело?», поднял глаза и встал. Другой тоже встал и повернулся лицом к Баранову. Это был Керзон.
— Добрый день, товарищ курьер, — сказал Керзон, — как здоровье вашей тетушки?
— Благодарю, — ответил Баранов и схватился за протянутую руку консула. — Я ничего не понимаю, кто он такой?
— Это товарищ Васильченко, — сказал консул, — приехал сюда от Внешторга продавать чайники. К тайным агентам Антанты отношения не имеет.
Консул знал половину этого рассказа. Ту, которую он услышал от Васильченки. Теперь он хотел услышать другую. Он был достаточно молод, чтобы по-настоящему ощущать романтику, и достаточно долго сидел в романтичном Герате, чтобы перестать его ощущать. Его сердце жаждало освежения материала.
— Пейте чай и рассказывайте последовательно. Не забудьте ни одной авантюрной подробности, — любезно сказал он.
Этот консул был хорошим дипломатом, а как таковой — очень сдержанным человеком. Он не хотел обижать Баранова и не улыбнулся ни разу. Даже тогда, когда тот рассказывал о конспиративной передаче письма в подворотне.
Он знал, зачем Васильченко ходил в подворотню, рассказывая об удобствах московской жизни, Васильченко упомянул о ней.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
![[syndicated profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/feed.png){kind=small}
mi3ch_lj_feed
